Авторизация ...
Имя пользователя :
Пароль :
Популярные Категории
Анал Красавицы Зрелые Домашнее Групповуха Лесбиянки Азиатки Сиськи Молодежь Мамочки Минет Попки Звезды Негры
  • Секс Рассказы

  •  
  • Дюрер



 Это был маленький магазинчик в районе Шаболовки, надо еще было идти
какими-то плохо запоминающи-мися, утомительными, пыльными дворами;
назывался он то ли "Золотой лотос", то ли "Третий путь", не помню уже.
Семь корявых ступеней вниз, и вы попадали в полутемный подвал,
вытянутый, длинный , слов-но вагон дальнего следования; с одним
мутноватым оконцем в углу. Помещение было разделено на две половины
самодельным прилавком, на котором были свалены книги. Впрочем, книги
занимали здесь почти все пространство - они лежали неровными рядами на
полках, на подоконниках, на полу. Пахло книжной пылью, сыростью, резко
- индийскими благовониями, типографской краской. В углу бормотало
радио, включенное всегда на грани слышимости. За прилавком обычно
сидела чудовищных размеров толстуха, которая всегда казалась
полусонной. Как выяснилось впоследствии, это было обманчивое
впечатление, - когда один посетителей попытался, уволочь книженцию об
астральных мирах и их обитателях, тетка с пу-гающим проворством
выхватила книгу из его рук, чтобы потом снова погрузиться в свое
обычное состоя-ние. Иногда ее замещал бодрый мужичок, похожий на
провинциального учителя физкультуры.
     Посетители были предоставлены сами себе. Можно было бродить
вдоль прилавка, разглядывая книги, исперещенные древними символами и
портретами учителей разных мастей и бюджета, странноватые журналы,
жутковатые талисманы, амулеты, руны, листовки с приглашени-ем на курсы
огнехождения, левитации и ясновидения.
     Тогда я носила очки a-la Джон Леннон, черные платья по
щиколотку, фенечки и браслеты до локтя, темно-каштановые волосы по
пояс, серьги с подвесками и еще не знала, что астрология - это
лженаука. Потому довольно часто наведывалась в лавочку.
     Лето, скорее всего - июль, полдень; немного душно, помню
ехали поливальные машины, и на краю неба нехотя собирались тучи. Я
зашла в лавку, чтобы прикупить недос-тающий том "Магических растений",
книгу Агриппы и сборник работ о розенкрейцерах, в прошлый раз мне не
хватило на них денег. В лавке был привычный полумрак, а через некоторое
время и вовсе стемнело, - похоже, начиналась гроза.
     Толстуха, кряхтя, вышла на пару минут и вернулась со связкой
све-чей, которые она принялась зажигать и расставлять по углам. Поймав
мой удивленный взгляд, она буркнула: "Электричества нет". Книга о
розенкрейцерах никак не находилась. Я тихо прошептала заклинание на
поиск потерянной вещи. Стремительно темнело. Взяв свечу, я отправилась
в дальний угол, чтобы поискать книгу там. Тогда, в неверном свете
свечи, я разглядела стоящего в углу человека с раскрытой книгой в
руках. Это был изящный юноша, лет восемнадцати, с копной вьющихся волос
цвета меда, распущенных по плечам. Одет он был в кожаные штаны со
шнуровкой, такую же куртку, но вместо ожидаемой в таких случаях майки с
какими-нибудь Napalm Death или Anaphema в пафосных позах, была белая
рубашка. Во всем облике чув-ствовалось нечто средневековое:
     Очевидно, я по обыкновению всех близоруких людей, подошла
слишком близко, и он поднял голову и пристально посмотрел на меня. У
него были спокойные серые гла-за, очень бледное лицо, характерное для
людей этой масти, нос с небольшой горбинкой. Крупный, словно с нажимом
нарисованный, рот, был странно, нехорошо яркий, красный. "Наверное,
таких брали в Гитлер Югенд", подумала я.
     Некоторое время мы молча смотрели друг другу в глаза.
Внезапно ветер дохнул в приоткрытую дверь, быстро застучал по железным
подоконникам дождь, запахло прибитой пылью, дождем, свежестью.
     Словно по наитию, я приподняла первую страницу книги, которую
он держал в руках, и поняла, что это та самая книга о розенкрейцерах.
     Через некоторое время оторопь прошла, и отошла в сторону,
заметив блестевшее тусклым золотом имя Агриппы Нотиннсгеймского на
темно-синем фолианте, в лавку зашло не-сколько человек, дождь прошел,
свечи потушили.
     Я собрала выбранные книги, расплатилась и вышла на улицу,
щурясь от солнца. Положив на землю рюкзак, я стала запихивать в него
свои покупки, а когда поднялась, чтобы одеть его - я увидела давешнего
молодого человека. Он стоял, прислонившись к дереву напротив входа в
магазин, скучающим, и даже несколько отстранено надменным взглядом
скользнул по мне. "ОК", подума-ла я, "стало быть, он кого-то ждет" и,
почувствовав укол разочарования, собиралась было, включить Mike
Oldfield-a в плеере, когда вдруг, услышала: " Я ждал именно Вас". Он
протянул мне руку, с агатовым пер-стнем на безымянном пальце:
"Владимир".
Так я познакомилась с Володей Хауге.
     ***
     Володя происходил из семьи обрусевших немцев. Немецкий он учил
в школе, дома уже никто не разговаривал на родном языке. О
принадлежности к великой нации напоминали имена, фамилия, черты лица и
страсть к готике. Ему действительно было 18 лет. Мне тогда исполнилось
24 года.
     Мы много гуляли, я выбирала свои любимые маршруты -
Гоголев-ский бульвар, Остоженка, Пречистенка, Чистые пруды. Беседовали
мы о свойствах растений и трав, о бли-зящемся Иване Купала, о кольце
Нибелунгов, и музыке его любимого Вагнера, о германских мифах, о
раз-ных системах гадания.: Он особенно интересовался картами Таро и
умел гадать по руке, часто, играя, лас-ково хватал мою кисть, ловко
выворачивая ее ладонью вверх, жадно разглядывая ее. Я всегда вырывала
свою ладонь. Что-то меня останавливало, не хотелось, чтобы он "смотрел"
на меня. Он молчал, усмехался.
     Как-то во время особенно долгой беседы о солярных знаках
разных народов /не обошлось, разумеется, и без его национального
солярного знака/, я, устав слушать о свастиках, солнцеворотах и звезде
Магов, перестала улавливать смысл, и, как это часто бывает,
"отключилась" и улы-баясь, смотрела, на его проникновенное тонкое лицо,
созерцала - как он выговаривает слова своим непри-лично чувственным
ртом, потом вдруг задумывается - чуть прищуривая серые глаза, резко,
по-птичьи - взглядывает на меня, проводит пальцем по губам и
продолжает:
     Потом такие состояния стали посещать меня все чаще -
очевидно, уже тогда меня начинала утомлять столь характерная для
эзотерики вульгарная "плоскостность" и, попро-сту говоря, скука.
     Возможно, из-за этого, вкупе с гипнозом его красоты, я не
обратила внимание на некоторые странности в поведении Владимира.
Сейчас, ретроспективно, я вспоминаю, что он , входя в церковь, никогда
не приближался к алтарю, а лишь покупал свечи и выходил. Не крестился,
не брал святой воды, и очень напрягся, когда я предложила ему
креститься. Я же непостижимым образом сочетала тогда христианство
/крещение я приняла в 19/ и занятия астрологией, не видя в этом
противоречия.
     ***
     Лето. Нежные лиловые сумерки. Жар от нагретого за день
асфальта. Мы бредем в них, словно в синем киселе, очарованные, сонные и
разморенные близостью друг друга. Он опять о чем-то рассказывает мне,
кажется, сказку о золотоволосой Лорелее. В какой-то момент
останавли-ваемся, мгновение молчим, смотря друг другу в глаза, по
безмолвной команде- сливаемся в поцелуе.
     Сколько раз мы целовались: От его губ пахло черешней, рот
боль-шой, нежный, почти женский, охотно внимавший мне. Его хотелось
целовать бесконечно, и еще этот запах - больше я его не ощущала ни от
кого: Мы бродили томные и разомлевшие, с искусанными опухшими гу-бами,
в лиловых летних сумерках.: Уединиться нам было пока негде. Ох, этот
квартирный вопрос!
     Часто мы проводили целые вечера на скамейках Гоголевского
буль-вара. Я садилась, а он ложился головой мне на колени, я читала
маленькую книжечку сонетов Шекспира, время от времени зачитывая
понравившиеся строки вслух, Володя задумчиво смотрел в вечереещее небо,
вздыхал, поворачивался и прижимался лицом к моему животу. Потом край
небо розовел, и мы, обнявшись, шли к метро, притихшие, прислушивались к
крикам стрижей где-то высоко, далеко:.
     Был душный июльский вечер. Довольно поздно, часов, может,
около одиннадцати. Я сидела на первой лавке от метро на Гоголях, и
курила свои любимые "Salem". Володя не-много опаздывал, прошло
некоторое время, я уже начинала раздражаться; внезапно, я почувствовала
чье-то присутствие. Оглянувшись, я увидела Володю, который, как мне
почудилось, давно стоял за моей спиной, то ли выжидая, то ли наблюдая.:
В руках у него была темно-красная роза. Какое-то время он стоял, играя
этой розой, потом поцеловал ее, и протянул мне. Шагнув ближе, взял меня
крепко за руку и, глядя мне в глаза, сказал: "мы едем ко мне,
Маргарита". Больше всего меня поразило отсутствие вопросительной
инто-нации, но это и взволновало.
 Через бесконечные полупустые лабиринты метро, рука в руке, "чужие
люди, верно, знают, куда везут они меня": Мы вышли на какой-то дальней
станции, кажется то ли Ясенево, то ли Битцевский парк. Нелюдимые
панельные многоэтажки с потушенными окнами, темно, каки-ми-то
тропинками, через лужи, пустынные дворы, кусты, вот и подъезд, тоже
темно; я зажгла спичку и мы нащупали кнопку лифта. Звон длинной связки
ключей, и вот мы стоим в едва освещенном коридоре, иди за мной, тихо,
все уже спят.
     В комнате он зажег свечу, я присела на то, что показалось
мне каким-то странноватым стулом, и закурила. Я пыталась разглядеть
обстановку в комнате, но занавеси были плотно задернуты, а свеча давала
неверный, мечущийся свет. Он подошел ко мне, как всегда, спокойно и
методич-но, отнял и затушил сигарету, снял мои очки. И остался стоять,
рядом, что меня, признаться, удивило. Встретившись с ним взглядом, я
вдруг осознала, что он ждет инициативы от меня.
     Я стала медленно раздевать мальчика. Расстегнула и сняла
рубашку, - безволосая мальчишеская грудь, как я себе и представляла,
положила руку ему на сердце - он вздрог-нул:.. Цветная татуировка во
все правое плечо, опять какая-то стилизованная готика: Массивная пряжка
ремня на черных кожаных штанах со шнуровкой, о, как я обожаю этот звон
расстегиваемого мужского рем-ня! - он стал помогать мне, словно очнулся
- я провела рукой по сокровенному, он застонал и задержал мою руку.
Медленно, глядя ему в глаза, стянула резинку с его волос, освободила их
и они тяжелой золотой вол-ной легли на его плечи.
     Он спокойно стоял передо мной, позволяя себя рассматривать,
в зо-лотистом свете свечи - такой тонкий, с распущенными длинными
волосами, так похожий на девушку: Глаза чуть прикрыты, в них
одновременно шальное и сонное выражение, крупный рот приоткрыт, голая
грудь с беззащитно-розовыми сосками, плоский живот, от пупка начинается
золотистая полоска волос- до-рога любви, как я это называю, красивой
формы крупный орган, обвитый пульсирующей веной:..
     Я стянула свое платье и распустила волосы, и мы некоторое
время созерцали друг друга, словно первая пара в Эдеме. Потом со стоном
повалились куда-то вниз, в темноту, на мягкое:
     Я быстро поняла, что я буду первой, и это знание наполнило меня счастьем:
     Это было то, о чем я всегда мечтала, и то, что и по сей день
вызывает во мне дрожь. Властвовать над нежным красивым юношей, младше
меня, обучать его языку любви, владеть его пока еще нетронутым телом,
запечатлевая на нем свои поцелуи, отталкивая и принимая его, слышать
его стоны, видеть его первый восторг, его первую судорогу, заставить
это ангелоподобное существо подчинить-ся и молить о наслаждении,
которое только я могу дать:.
     Разве может какой-нибудь взрослый мужчина сравниться с красивым мальчиком!
     Вдыхать этот почти детский нежнейший запах, целовать его длинные девичьи волосы:.
     А эта особая юношеская худоба, как писал Бунин "прочь от
земли", а этот яркий румянец, пятнами, а эта прекрасная
непосредственность в переживании наслаждения - его сто-ны, вскрики, ах,
как кривится его нежный рот, когда он кончает:
     От моих взрослых мужчин пахло их уверенностью, их усталостью,
их начинающей стареть плотью, их бесчисленными женщинами, от многих
вполне чистоплотных людей, пахло попросту могилой. Их лица в моменты
наслаждения напоминали старческие. Их судороги наслаждения на-поминали
агонию. Они выполняли свои мужские "обязанности" молча, сжав зубы,
словно отрабатывая нор-мы своих, неведомых мне ГТО:
     А что сравнится запахом юношеской спермы, а их неисчерпаемая
потенция, а их неутомимость и постоянная готовность: Взрослые мужчины
начинали жаловаться на серд-це, печень, легкие и тяжелую жизнь,
вздыхали, навязывая мне чувство вины за то, что я "принуждаю" их
заниматься сексом, заставляя меня ощущать какой-то неполноценной,
опасной для общества нимфоманкой, в то время как я была просто здоровой
темпераментной молодой женщиной. И это у них были проблемы, которые они
по старой подленькой мужской привычке сваливали с больной головы на
здоровую. Как правы феминистки со своим лозунгом, что чем более хиреет
фаллос, тем сильнее мужская тирания и угнетение, унижение женщины.
 Я сижу в своей квартире, отделенная чередой лет от того лета,
фев-ралем от июля, зрелостью от юности: Сквозь мое усталое сегодняшнее
лицо, просвечивает мое тогдашнее - лукавый взгляд, румяный рот, и
волосы, волосы, теперь вот они убраны в короткое каре, под глазами -
залегли грустные тени, а рот предательски бледен.
     Я вглядываюсь в то дальнее, в какой-то момент невидимые
перего-родки из прочнейшего материала времени, дрожат, плавятся, и я
снова лежу в этой темной комнате, едва освещенной огарком свечи, и
смотрю на его разметанные о подушке волосы:
     Я сравниваю: беру прядь своих темно-каштановых и прикладываю
к его золотисто-медовым: Ничего общего: "Лед и Пламень", говорю я:
"Воздух и Земля" отвечает он, заключая меня в свои объятия. Мы
перекатываемся, по очереди ощущая тяжесть, друг друга, наши волосы
переплетаются, смешиваются, наша слюна и дыхание поделены поровну, мы
проникаем, друг в друга, под-ныриваем, заплываем в запретные, тайные
заводи, мы запускаем руки друг другу в струящиеся волосы, пу-таясь в
них, как в морских травах, мы впускаем наши трепещущие языки в нежные
глубины ртов, они от-плывают, чтобы через мгновение, дав нам вынырнуть
и глотнуть воздуха, сплестись и медленно погружать-ся на дно, пуская
пузыри наслаждения :. Мы соединялись бессчетное количество раз, потом
так и заснули, не разъединившись:
     ***
     Я проснулась раньше, и, как это бывает, с трудом подавив
приступ обычной в таких случаях паники "где это я?": Я отыскала свои
очки. Одев их, я вздрогнула - прямо напро-тив нашего ложа висела
огромная ,почти во всю стену репродукция Дюреровских Четырех Всадников.
"Ан-гелы Апокалипсиса" - шепотом произнесла я.
     То, что я увидела дальше было посерьезней.
     Стены комнаты были покрашены в черный цвет, справа и слева от
гравюры Дюрера, красным были нарисованы какие-то недобрые символы -
пентаграммы с латинскими над-писями внутри.
     Оглянувшись, меня передернуло - на стене висел плакат с
фотогра-фией какого-то православного храма, поставленный вверх ногами,
несколько перевернутых распятий, и опять - какие-то жуткие то ли имена,
то ли стихи, написанные латиницей .
     На столе - пучки засушенных трав, множество баночек с чем-то
чер-ным, засушенным внутри, индийские благовония, и:. Разломанные
церковные свечи!
     Стараясь не шуметь и унять бившую меня дрожь, я стала
одеваться, поглядывая на спящего. Ужас, охвативший меня, может быть
сравним только с безграничным ужасом, за-хватывающим сознание во сне,
когда бежишь от чего-то страшного, а ноги ватные и из горла вместо
крика вырывается еле слышный шепот. Напялив дрожащими руками платье, я
чуть не вскрикнула, увидев то, на чем оно лежало - странноватый стул,
на который я было присела вчера ночью оказался плахой, к которой была
привязана изуродованная кукла со связанными сзади руками и цепью на
шее, в тело было воткнуто несколько булавок:. "Господи, Господи, что же
это? Только выведи меня отсюда живой и невредимой!"
     Схватив рюкзак, и шалея от грохота собственного сердца, я
резко открыла дверь, оглянулась - и покрылась холодным потом: Володя
спокойно смотрел на меня своими серы-ми арийскими глазами. В следующее
мгновение он вскочил. Взвыв от ужаса, я кинулась бегом по коридору,
судорожно отперла дверь, тут он почти настиг меня - но поскольку был
голый - замешкался, а я успела юркнуть в чудом открывшийся передо мной
лифт. Из лифта вышел, насвистывая, здоровый бугай с собакой на поводке,
и оценивающие меня оглядев, ухмыльнулся и начал деловито возиться в
замке соседней двери, я же быстро нажала кнопку первого этажа, и уже
уезжая, слышала, как резко хлопнула дверь квартиры - то ли соседа, то
ли моего безумного любовника.
     Я не помню, как я бежала по незнакомым дворам, как поймала
тачку, и, задыхаясь, прокричала свой адрес, как я пришла домой,
отключила телефон, села на диван, и, раскачива-ясь из стороны в
сторону, бубнила на разные лады "что же это такое? что же это такое?
что же это такое?".
     ***
     Моя подруга Юля давно предлагала поехать к ее родственникам,
но я все отказывалась, по счастью - она позвонила мне перед отъездом -
попрощаться, и сильно удивилась, когда я, чуть не плача, стала умолять
ее взять меня с собой. На следующий день, я полуживая от пережитых
кош-маров, в полночь, я уехала из Москвы в Санкт-Петербург. На две
недели.
   За две недели в Питере мне стало получше. Происшествие стало
ка-заться не столь страшным, я постепенно успокаивалась Так же, как
днем не властны ночные страхи, образ Володи бледнел, но все же - мне
было не по себе. Дело было не в тех вещах, что я видела в его комнате,
де-ло было в том, что было за этими вещами, что наполняло их силой, а
меня безграничным ужасом.
     Вкратце посвятив подругу, всегда с неодобрением относившуюся
к моим астрологическим изыскам, и получив лекцию в стиле: "Я так и
знала, что этим закончится!", я решила пойти в церковь.
     В небольшой церквушке на окраине Питера, я долго беседовала
с молодым батюшкой. Он утешил меня, но велел отказаться от чернокнижия.
И предупредил, что сделать это будет непросто.
     Я, отстояв службу, и поблагодарив за свое спасение, поехала
на Пет-роградскую сторону, где жили родственники моей Юльки. Почти
успокоенная, я приехала в Москву, в кон-це августа.
     ***
     Дома меня встретили радостно, стали рассказывать новости, я
много говорила о Петербурге, о том, как ездили в Павловск, о том, что в
Питере все другое, и , что даже кошки там не такие, как Московские:
     Продолжая рассказывать, я подошла к окну, и запнулась - во
дворе , облокотившись на решетку, стоял Владимир и смотрел на мои окна.
Я, как ужаленная, задернула занавес-ку.
     Значит, все продолжается.
     Он звонил мне каждый день - я бросала трубку. Он подкарауливал
меня на улице, и внезапно хватал за руку, тащил в подворотню, так что
сердце мое заходилось от страха и готово было выпрыгнуть и скакать по
асфальту. Я отбивалась, царапалась, кусалась, кричала: "Оставь ме-ня!"
Он больно выворачивал мне руки прижимал меня к стене, вставляя мне
колено между ног, горячо шеп-тал: "Давай поговорим. Куда же ты рвешься?
Ты все неправильно поняла. В этом нет ничего плохого."
     Сдавленно спросила: "Ах, ничего плохого? А зачем же ты
кук-лу:так?", укусила его, вырвалась и убежала. Воспоминание о кукле
было самым мучительным. Было столько злости и ненависти в этом
осквернении человеческого образа, что я чувствовала приступы
физиче-ской боли, вспоминая ее заломленные руки, истерзанное тело и
взгляд стеклянных глаз.
     "Мы созданы друг для друга. У тебя есть сила, и будем
вместе. Я смотрел на Таро - они мне сказали, что мы должны быть вместе,
и только с тобой я смогу сделать, то, что я хотел! Ты сможешь делать,
то, что никто не умеет, все , что хочешь, всех подчинишь своей воле" и
прочий бред. Потом, видя что мысли о мировом господстве меня не
увлекают, сменил репертуар: " Я же люблю те-бя. Ты же моя первая
женщина - мы навеки связаны. Ты так красива. Твои глаза снятся мне
каждую ночь. Я хочу тебя, я тебя желаю. Я знаю, ты притворяешься, но ты
тоже обожаешь меня. Я же вижу, тебе нравятся такие , как я!" Это все
наговаривалось мне автоответчик, присылалось в письмах, закидывалось
мне вместе с камушками в форточку, шепталось, когда ему удавалось меня
поймать во дворе.
     Исчерпав способы физического воздействия, он принялся за
магию, и тут я узнала, что значит поговорка "из огня , да в полымя". Он
являлся мне в снах, по большей части, эроти-ческих, он постоянно
мерещился мне на улицах, на что я, следуя другому народному совету,
постоянно кре-стилась, его лицо вдруг очень четко, возникало в моем
сознании, словно в мой мозг вставляли диапозитив с его портретом, и я
никак не могла отвязаться от этого, все же, прекрасного образа. У меня
были галлюцина-ции его запаха, его голоса -я периодически слышала его
голос, зовущий меня по имени; его прикосновений - вдруг кто-то словно
клал руку мне на грудь, или я чувствовала, что кто-то коснулся моих
волос.
     В сентябрьскую ночь накануне моего дня рождения, я
проснулась от ощущения сжимающих меня объятий, причем, сила обнимающих
меня "рук" постепенно усиливалась, и в какой-то момент, я поняла, что
вот-вот я не смогу дышать. Я попыталась крикнуть, но по законам жанра
horror movies, из горла вылетел только слабый стон, к счастью - в
комнату, вбежала моя любимая собака лайка по прозвищу Амудсен, и громко
гавкнула. "Объятия" разжались - я с трудом протянула скованные страшной
слабостью пальцы к кнопке при кроватной лампы, загорелся свет. Утром я
очнулась, от сильной головной боли. Кроме того, меня било в лихорадке.
Матушка, измерила температуру, охнула, вызвала врача.
  Доктор, осмотрев меня, словно конферансье, торжественно объявил: "Воспаление внутреннего уха!" И меня госпитализировали.
     ***
     
     Я предупредила своих домашних не сообщать мое местонахождение.
Лечение мое подходило к концу, почти восстановился слух и уже не так
мучили головные боли. Соседки по палате обучали меня вязать, делать
мережку и ,попытались было, обучить игре в дурака - но после моих
приключений карты стали мне крайне неприятны, и я не могла без
отвращения смотреть на их сращенные по законам сиамско-близнецовой
анатомии, туловища с двумя головами.
     В больницу время от времени забегали однокурсники,
родственники, Юлька. Как-то она приволокла с собой своего кузена,
Виктора, и, многозначительно подмигнув мне, удали-лась, на какое-то
"срочное собрание в институте". Виктора я несколько раз встречала на
Юлькиных днях рождения, которые всегда проводились в один и тот же день
- 25 июля. Мы даже пару раз танцевали с ним медленный танец, вяло
перебирая ногами, потом вместе курили на балконе, беседовали не помню
уже о чем: В этот раз он куда-то пропал, и , помнится, Юлька в
разговоре обронила, что брат уехал в археологи-ческую экспедицию, на
все лето. К разочарованию Юльки, имевшей идею фикс устроить наше с
Витей "бу-дущее", я не заинтересовалась столь "небрежно" поданной
информацией -мысли мои были лишь о моем тевтонском Ромео.
     Кузен Виктор учился в историко-архивном на пятом курсе, писал
диплом - что-то по скифским делам, был высок, невероятно худ, сутул,
имел темные вьющиеся волосы, крупный, горбатый нос, доставшийся от
армянской мамы, карие глаза - чуть на выкате, и склонную к зага-ру,
смугловатую кожу, и неприятную манеру хрустеть всеми многочисленными
суставами своего тощего тела.
     По иронии судьбы, которая, как это было не раз доказано,
любит рифмы, Виктор год назад лежал в этом же отделении с какой - то
особо тяжелой ангиной. Он-то и рассказал мне, как можно потихоньку от
постовой медсестры, проходить в душ для сотрудников, и даже принес из
дома сохранившуюся с прошлого года отмычку от замка /как все историки,
он был барахольщиком и зану-дой/.
     Идти надо было длинным коридором, освещенным неживым светом
люминесцентных ламп, в самый конец, и возле кастелянтской завернуть за
угол, а там, в небольшом закутке и находился заветный душ.
     Я ходила туда каждую ночь, часов в 12, тщательно
оглядевшись, и приготовив на всякий пожарный байку о "таблетке
снотворного".
     ***
     Было около часа ночи, когда я, веселая и вымытая, с еще
мокрыми волосами, в одной ночной рубашке на голое тело, медленно брела
к своей палате. Свет в коридоре выклю-чили, далеко, на посту, горела
настольная лампа. Все спали, из палат слышался равномерный храп, из
ком-наты медсестер - приглушенный смех, песенки из радио, бутылочный
звон. "Ординаторы пришли", зевая, подумала я, и завернула за угол.
     В какой-то момент, боковым зрением, я уловила некое движение
в темноте, но было уже поздно. Сильная ладонь, зажала мне рот, меня
подхватили, и через мгновение я оказа-лась в кастелянтской. Помещение
освещалось бледным светом уличного фонаря, проникавшим через не-большое
зарешеченное окно. Вокруг высились узлы с чистым бельем, стопки
вафельных полотенец, про-стынь и пеленок. Все это я созерцала, будучи
прижатой к стеллажу с аккуратно сложенными пододеяльни-ками, с
заведенными назад руками. Почти с первой секунды, я поняла, кто это. И
единственное, что меня удивляло, как он смог пройти через ночную
охрану. "Я здесь торчу уже с семи часов. Как видишь, я неплохо читаю
твои мысли". "Ааа, вот оно что". Почему-то я перестала его бояться, за
это время. "Ты собрался, ме-ня в жертву приносить, что ли?" Он
рассмеялся, резко развернул меня к себе, и сказал:
     -Это ты меня в жертву принесешь!
     -Что за фигня! Оставь меня в покое, пожалуйста, и хватит мне гово-рить всю эту высокопарную эзотерическую муть!
     -Рожденная под знаком Девы, сильнее рожденного под Водолеем, ты - мой знак смерти.
     -Как мне надоел этот дурацкий пафос! С меня - хватит! Я больше не верю в это.
  -Нет, ты просто еще не знаешь, вернее, не хочешь знать: Но еще есть время:А сейчас:
     -Отстань, оставь меня!
     Он попытался поцеловать меня. Я оттолкнула его, он снова
схватил меня за кисти рук, да так, что я застонала от боли. Быстро
нагнувшись, я укусила изо всех сил его за руку, он охнул, и как-то
ловко вывернув меня, оказался сзади, держа меня за заломленную правую
руку. Я со всей силы дала ему по ногам, двинула локтем левой руки по
ребрам, вырвалась, но споткнулась об узел и на-взничь повалилась на
груды белья. Вскочила, прыжком оказалась около двери, но тут он схватил
меня за волосы, и, ловко намотав их на кисть, прижал меня к стене, а
другой рукой:через мгновение я услышала столь любимый мною звук
судорожно расстегиваемого ремня, еще через пару мгновений, моя рубашка
была задрана, он специально помедлил, чувствуя, что меня уже сотрясает
дрожь, и, застонав, одним грубым рыв-ком вогнал в меня свой огромный
орган.
     Умом я понимала, что это - спятивший мальчик, от которого
можно ждать самых неприятных номеров, который, как говорится, не
отделяет реальность от сказки, что у него в комнате страшная кукла,
ангелы Апокалипсиса и что-то жуткое, засушенное в баночках.
     Но ум мой куда-то делся, страх отступил, мне только хотелось,
чтобы этот красивый юный мальчик с длинными волосами, жестоко и
неистово, врывался в меня, и драл, драл бы меня до бесконечности|.
     Володя предусмотрительно зажал мне рот рукой, потом три его
паль-ца, были захвачены моим ртом, и это единственное, что помогло нам
не перебудить всё II ЛОР-отделение.
     Мои длинные волосы были по-прежнему намотаны на его левую
кисть, и он время от времени задирал мою голову и впивался в меня
поцелуем. Потом жестко нагибал мою голову вперед, кусал больно меня за
шею, потом хватал за руки, заламывая их, нагибал меня, входя все глубже
и глубже. Свободной рукой он сильно стискивал грудь, так что я
вскрикивала от боли. Но больше всего меня заводили слова, что он мне
говорил хриплым от желания голосом: -Получай, на тебе, на! Этого ты
хотела, да? Отвечай! Блядь! Вот тебе, вот! Я уже давно все про тебя
понял:Ты ведь такая же как я, не-нормальная, чокнутая|
Свихнутая на мальчиках:Дрянь! Сука! Вот тебе! Так! Так..так, ааааааа,
обожаю тебя, обожаю, обожаю тебя, оооооо!!!!! Повернувшись, я увидела,
как знакомо капризно кривится его рот, как он зажмуривается, резко
выгибается назад, волосы взлетают и рассыпаются по плечам, и тугая
струя вырывается, и рывками из него выскакивает раскаленная серебристая
сперма.
     Обессиленные, мы повалились, на узлы, и некоторое время,
молча созерцали потолок и стены, колышущиеся тени деревьев, вдалеке
проехала машина, протащив за собой ве-реницу теней по потолку, ветер
зашумел в ветвях:. Потом он обнял меня. Мы лежали, обнявшись, приль-нув
друг другу.
     -Знаешь, я люблю тебя, я не смогу без тебя|.не надо так со мной, зачем ты так мучила меня:.
     -Ох, лучше бы ты молчал, мальчик:
     -Почему?
     -Тебе так больше идет: ничего не нарушает твою красоту: да еще это твоя комната ужасов:
     -Отчего ты не хочешь понять:
     - Потому что понять это невозможно:
     - Если бы ты знала:.
     - Как я одинок:.
     - Вот и ты уже читаешь мои мысли:
     - Лучше бы ты прекратил эти свои чернушные упражнения. Выкинул
бы все это на помойку, а лучше бы сжег. И вообще, пойду я в палату, мой
принц. - я по-пыталась встать, но он рывком вернул меня обратно.
     - Нет, мы уйдем отсюда вместе - сказал он жестко.
     - Да, да, завернемся в простыни
     Он засмеялся.
     -Я тебя никогда не забуду
     -Что за патетика: Собрался в мир иной?
     -Я же говорил, хочешь ты этого или нет, но ты:
     -Ааа, опять про свой знак смерти? Начитался Шиллера, бедный мальчик, Вертером себя представил. Вертер Хауге. Тебе идет.
     -Ты - сумасшедшая:
     - А ты - образец психического здоровья, только вот комната вызовет несколько вопросов у специалистов:.
     - Ты все не так поняла:
     - Ну уж, конечно, куда уж нам, убогим.., говорю я, начиная серьезно раздражаться
     - Ich liebe dich, Гретхен, улыбаясь шепчет он, обнимая меня,
и, глядя мне в глаза с холодным торжеством , снова вставляет мне без
всяких предисловий...
     
     Мы некоторое время еще встречались в кастелянтской. Несколько
раз мы виделись после моей выписки, но домой к нему я отказалась ехать.
Я перестала верить в эзотерику, и это разрушило чары и перестало влиять
на меня. Сразу после выхода из больницы я к великой радости родите-лей,
вывезла все свои книги на помойку.
     Владимир продолжал звонить мне, но - началась учеба, надо
было писать диплом, а вскоре я познакомилась с милым англичанином -
славистом по имени Джон, и вскоре я вышла замуж и уехала со своим мужем
в Лондон. Прожив там 5 лет, родив двух сыновей-близнецов, и вер-нувшись
погостить в Москву, я вошла в вагон метро, и увидела Владимира. Я сразу
узнала его, хотя он за-метно повзрослел, волосы были обрезаны по плечи,
и одет был совсем обычно, очевидно, средневековая эстетика себя
исчерпала.
     Он стоял ко мне вполоборота, и вдруг, словно что-то почуяв,
он стал озираться по сторонам, - я быстро спряталась за чью-то могучую
спину, он встал, двинулся в мою сторону, словно сомнамбула, смотря
перед собой невидящими глазами, тут в вагон вошла толпа людей, и я,
словно Улисс, прикрываясь ими, благополучно выбежала из вагона
незамеченной. Теперь я даже не знаю, что с ним, жив ли он, сбылись ли
его мрачные предсказания в духе немецких романтиков, что сейчас в его
комна-те, так же он любит слушать Вагнера и есть ли у него какая-нибудь
женщина:
     Думаю, он помнит меня, как помнит и никогда не забудет свою пер-вую женщину каждый мужчина:
     А может - все нежнее, грустнее и легче, не знаю.
     От него в моей жизни осталось лишь это красивое воспоминание,
которое, как любимую книгу, иногда достаешь с полки, и бегло
пролистываешь, любуясь на готический ор-намент, обвивающий строки
изящных стихов, давно знакомые гравюры с изображением юноши-мага с
тон-ким надменным лицом и волосами цвета меда.
     В любом случае, что мне еще сказать- when all is said and gone.
0% 0 Голосов
Дата: 2/05/2011Тэги: Порно РассказыПросмотров: 238

  • НОВЫЕ РАССКАЗЫ

*Комментарий появится после одобрения модератором
    Добавление комментария



  • ПОПУЛЯРНОЕ ФОТО
  •  
  • Немного о сайте
  •