Авторизация ...
Имя пользователя :
Пароль :
Популярные Категории
Анал Красавицы Зрелые Домашнее Групповуха Лесбиянки Азиатки Сиськи Молодежь Мамочки Минет Попки Звезды Негры
  • Секс Рассказы

  •  
  • Армейские будни



Я с удовольствием втянул носом колючий от мороза, вкусный и густой воздух. Слегка задержал дыхание, полюбовался на плотный столбик пара при выдохе и затянулся бодрящей смесью стужи и свежести ещё раз.
Зима… На тысячи километров вокруг. Одна зима… Кругом зима… И ещё снег. Непривычно белый, чистый, искрящийся. Чего греха таить: симпатичный в своей первобытной нетронутости. Правда, тупой какой-то. Равнодушно валится себе с небес, закрывая плотной, гасящей звуки, одеялой всё и вся. Бывалочи завалит нашу избёнку до крыши, роешь в сплошном сугробе тоннель и слышишь только собственное дыхание с присвистом, да ещё уханье механизма в груди. И больше ничего. То есть совсем ничего, кроме ватной, ненормальной тишины. А пробьёшься на поверхность: тут тебе и скрип таёжных стволов вокруг, и покрикивания выживающих здесь неведомых мне птиц, и, то пьяновесёлые, то утробные, стоны ветра.
Соответственно, и воспринимается этот глухоманный антураж то так, то эдак: по тому настроению, которое с утра просыпается в организме. Или солнечно и восторженно. Или тоскливо и одуряюще скучно, с плаксивой безысходностью. Потому как, изменить что-то в собственной жизни сейчас не могу. Я — раб. Вернее, солдат СА. Вся моя «сучность», вся без остатка, принадлежит кучке раздолбаев, которых передовицы армейской печати тепло обзывают «отцами-командирами».
Такое ощущение, что вся пишущая братия — сплошная безотцовщина. Эти самые, прости господи, отцы вольны заслать меня в «Тьму-таракань», сделать из меня таёжную мышь или, напротив, возвести в статус почти столичного жителя. С учётом той малости, что столиц в округе нет на многие километры. Только небольшой городок N-ск, да и тот чёрт знает где. Поэтому, даже когда меня слишком уж достает мой напарник, бравый сержант Завадский, я ничего не могу предпринять. Только, вот как сейчас, выскочить за дверь, потоптаться на морозе пару минут и юркнуть обратно несолоно хлебамши. С той же самой сумятицей в котелке, которая не даёт покоя уже давненько, почти с момента приезда сюда. И конца-края ей не видно. Эх-хе-хех!
А ещё сон этот. С изнурительным, пронизанным сексуальной тоской, белесым туманом. С предчувствием кого-то. Он не давал спать, изматывал и раньше, а теперь просто одолевал, тревожа настойчивой загадкой.
Я передернул плечами, плотнее запахнул тулуп и полез за цигаркою. Назад, в тёплое наше пристанище, идти не хотелось. Потому что там осталось нервное непонимание разозлённого моей несговорчивостью Завадского. Да, честно говоря, и моё собственное непонимание той ситуации, в которой мы с ним оказались.
Я разрывался на части происходящим и неспособностью адекватно реагировать на такие, казалось бы, очевидные вещи, неспособностью разобраться в конце-то концов: надо мне всё это или нет. Голова лопалась от постоянных раздумий. Благо, армейская действительность нагружала только руки-ноги, оставляя думательный агрегат незадействованным. Вот он, этот агрегат, и работал натужно, систематизируя то, что на меня свалилось.
Вздохнув тяжело, я затянулся «Примой», сплюнул прилипшую, как положено, к языку табачинку и начал рекогносцировку. В который уже раз…
* * *
По воле вышестоящих сил я оказался выкинутым из родного Универа на последнем курсе. Такие вещи случаются редко, выпускников обычно стараются не трогать, но я попал в такой переплёт и в такой неподходящий момент, что случилось то, что случилось. Мне задали выходящую траекторию. На излёте перехватили люди из бдящего военкомата, и я оказался в рядах «несокрушимой и легендарной» практически сразу же. А там началось…
Служба досталась в войсках связи, в кадрированной, как это называется (то есть с численно усеченным личным составом), части, у чёрта на куличках. Где-то в восточной Сибири, ближе к северу, посреди тайги. Километрах в 60-ти от маленького городка N-ска.
Снег и мороз делали самоволки практически неосуществимыми, поэтому все мы варились в похлёбке из дедовщины и беспредела без перерывов и остановок. Офицеры, снимающие стресс спиртом и рукоприкладством гораздо чаще, чем этого требовала их утончённая нервная структура, не утомляли себя излишним контролем за моральным климатом вверенной им в/части, поэтому зверевшие от скуки и нерастраченной спермы деды творили, что хотели.
Я лежу. Где — непонятно. На чём-то мягком. Бездумно раскинувшись. Расслабленно. Вокруг меня — туман, белесый и поначалу лёгкий. Он едва ощутимо касается моего совершенно обнаженного тела паутинкой успокоения.
Я не вижу, но знаю, что абсолютно гол. Необъяснимая лёгкость в паху… Свежая и невесомая.
Мне спокойно. Хорошо. По мышцам вяло течёт предощущение ласкового и пушистого… Чего? Пока не знаю, но мне это нравится.
Я плыву по чутким волнам тумана, покачиваясь и растворяясь в белесых капельках, изредка искрящихся таинственными сполохами…
И вдруг… туман взрывается нечеловеческим воплем: «Подъём!!!!!!» Нрав мой всегда был ершистый и непокорный, подкреплённый ещё и неплохо поставленной едкой речью. Поэтому мне с первых минут доставалось, как теннисному мячу: со всех сторон и тренированными руками. Это было ужасно.
Я пришёл сюда весёлым, разговорчивым и общительным пареньком. А из меня слепили молодого волка, всегда взведённого, как пружина, с ярым оскалом. Что веселило и злило во мне старших товарищей: взрослее остальных, образованный, практически с дипломом, начитанный и далеко не дурак. Внешне — мальчик колокольчик с голубыми глазами, яркими губами, светлыми волосами, не особо сильным телом.
Привязывались по любому поводу и без оного. Получая удовольствие от моей наивности и непокорности. А потом били. Долго и разнообразно. Заводясь от неумелых ответных ударов. Поначалу я ещё пытался отшутиться или избежать конфликта. Тщетно. Это их ещё больше раззадоривало. А потом я начал кидаться на них бешеным хорьком, не взирая на размеры и возраст очередного притеснителя. Меня пинали, а я, пока оставалось сознание, пытался хотя бы разок лягнуть, укусить, схватить за горло и не отпускать, сотрясаясь от ударов по почкам. Делал всё, что мог с жуткой яростью, с хриплым бешенством, но не молчал покорно и не сносил пинков в зад. В результате — два перелома руки, сломанные ребра, нос, переломанная нога.
Одно сменялось другим. Два раза меня буквально восстанавливали по кускам в госпитале. На синяки и разбитые губы я уж и внимания не обращал. Моих надсмотрщиков несколько озадачивало то, что избитый, весь в крови, еле шевелящийся, я всё равно старался ползти, чтобы хватать, кусать, рвать, даже в полубессознательном состоянии. Меня били, а я огрызался. Пинали, а я кидался маленькой злобной собачонкой.
Было такое, например. Некий сержант Унитенко, матёрый, здоровый хохол, развлекался с духами (молодыми красноармейцами) тем, что брал полевой телефонный аппарат ТАИ-43 (если не ошибаюсь), присоединял к нему два проводка, заставлял какого-нибудь бедолагу зажимать их зубами и крутил ручку индуктора, который выдавал при этом, кажется, 80 вольт. Эффект получался приятный, так как молодой испытывал дивные ощущения, а выпустить проводки не мог, ибо не дозволяли. Он стоял, трясся, дергаясь всем телом в такт посылаемых аппаратом разрядов, корчился, исходя слезами и соплями. Эта картина весьма забавляла творчески подходившего к своему досугу вояку. Он ржал и крутил. Опять ржал и опять крутил.
Возжелал как-то изобретательный Унитенко провести подобный эксперимент со мной. Да вот ведь кака нескладуха произошла: мне этого ну никак не хотелося. Он напирал, стараясь затолкать мне в рот оголённые концы проводов, орал и приказывал, брызгая слюной. Я лишь затравлено молчал и отступал, уворачиваясь, а когда упёрся спиной в стену, выхватил телефон и шарахнул его об голову мучителя. Крепко шарахнул. От души.
Били меня после того, как сержант вышел из комы, тщательно и с энтузиазмом. А потом бросили в луже крови, без признаков жизни. Коих признаков командиры сумели от непокорного солдата добиться только в санчасти, вызвав туда весь пьяно-недовольный контингент врачей и ветеринаров. Еле-еле живого отправили в городскую больницу, где я и провалялся с месяц, после чего вернулся для дальнейшего прохождения службы в родные пенаты.
К большой радости скучающих дедов — они решили примерно наказать глупого молодого, не понимающего что к чему. Атмосфера явственно сгущалась вокруг. Я это ощущал, чувствовал незримые токи, ловил краем глаза кривые ухмылки сослуживцев. Мои одногодки шёпотом, озираясь, убеждали не лезть в бутылку, промолчать. «Убьют, ведь», — вещали мне сочувствующие.
Я, памятуя о месяце в больнице (кстати, мне повезло — за первый бесконечный год ливер остался практически целым, то есть необратимым разрушениям, слава богу, не подвёргся), старался настроить себя на послушание. Но когда прояснилось, что именно мне уготовано, все благие намерения улетучились.
Среди настороженной ночи, медленно текущей против обыкновения, без храпа и стонов, меня скрутили, раздели, заставив мысленно проститься с девственностью, и поволокли. Больно ударяясь обо все выступы и углы головой, я настроился на акт опускания и готовился подохнуть, потому как жить после этого заранее не хотелось.
Моё спеленатое сопротивление так разозлило наставников, что после удара по кумполу, я просто отключился. И очнулся, лежа голым на холодном полу в умывалке.
Все роты присутствовали и торжественно ждали моего пробуждения. Места не хватало, красноармейцы стояли везде: на раковинах, подоконниках, на спинах тех, кто помоложе. Лица вокруг светились и любопытством, и похотью, и испугом, и даже сочувствием. Рядом со мной красовалась табуретка с дыркой под руку посередине сиденья. Я ждал, поднявшись, под единым взглядом десятков глаз. Немного порисовавшись, один из дедов пояснил, что сейчас произойдет событие, которое должно будет положить конец «вы$бону этого $банного у$быша» и послужить показательным примером остальным, дабы неповадно было. После чего мне в приказном порядке предложили трахать табуретку аккурат в вышеозначенную дырку, со стонами, охами и криками «фантастиш». И обязательно с финальным семяизвержением в сопровождении хрипов оргазма.
Я одиноко стоял перед ними, голый, дрожащий, нахохлившийся, и не двигался. Приказ повторили, а затем смачная пощёчина подстегнула мои сексуальные намерения. Представив себя, сношающего стульчик, закатывающего глаза и кончающего под мерзкие комментарии окружающих, я свихнулся. В голове разорвался снаряд копившегося бешенства вкупе с тем каждодневным унижением, что щедро выпадало на мою долю. Я отключился.
Что было потом — не помню, очнулся только в больнице через три дня. Со сломанной рукой, тремя сломанными же рёбрами, небольшим сотрясением мозга, пятью швами на скуле, и одним — на плече. Без лица, потому что вместо него наличествовал сплошной синяк. Нарядный! Да, было ещё три шва на обритой голове.
Позже мне рассказали, что вслед за пощёчиной, я схватил своего потенциального сексуального партнёра (табуретку) и разбил его о голову близстоящего деда. А затем ножкой страдалицы, зажав её наподобие бейсбольной биты, отхерачил остальных. И херачил бы ещё, но был остановлен ударом по голове со спины и показательно отпи$джен. До полной отключки.
Наверное, меня бы грохнули тогда, но помешал дежурный по части, видимо по ошибке проснувшийся и зашедший в расположение. Говорили, что гвалт стоял страшенный, остановиться никак не могли, дежурному тоже досталось по скуле в горячках, пока он не выхватил пистолет и не шмальнул в потолок.
Потом ко мне в больницу приходил какой-то чин и уговаривал простить всех огульно, ибо кандидатов на прощение было слишком много. А заодно поведать в деталях о происшествии. Но мне тогда было так всё равно, так безразлично и пусто внутри, что я просто отвернулся к стене и перестал реагировать на его отеческие наставления.
Почти всё время в больнице я пролежал без движения, отвернувшись к изученной до мельчайших анатомических подробностей стене. Молча и тихо. Этим даже психиатр озаботился, но ответив на все его вопросы ровно, осмысленно и правильно, я выпал из обоймы его интересов.
Лёжка на больничной койке, кстати, сопровождалась для меня некоторым переосмыслением прожитого, собственных поступков и свершений, которые оттуда, в свете перенесённых мною мытарств, смотрелись совсем иначе. Что-то устраивало, за что-то было ужасно стыдно.
В числе прочего из головы упорно не шёл эпизод, случившийся давно и дома. Внутри вдруг захолодело, когда я вспомнил его, вспомнил и уверовал, что вся эта катавасия с табуреткой — наказание мне (гниде) за то, давешнее…
Часть вторая
Было мне об ту пору лет 16, и затолкали родители свою кровиночку летом «на деревню к дедушке». Деревенька крохотная, скука там была смертная, народу не наблюдалось (не сезон что ли?) кроме, тоже приехавшего из города, парнишки годков четырнадцати, небольшого росточка, крепенького, не по годам серьёзного.
Так как других вариантов не просматривалось, мы всё врёмя проводили вдвоём в ленивых купаниях, загораниях и «мужских базарах». Говорили обо всём на свете. По большей части, он спрашивал — я, как старший и «гораздо более опытный», отвечал.
Однажды утром, зайдя за сотоварищем, ещё почивающим, он имел возможность наблюдать мой мужской потенциал в боевой стойке по поводу утренней эрекции. Трусики на мне в тот момент случились трикотажные, поэтому дружок весьма отчётливо прорисовывался во весь свой немалый рост (уже тогда наличествовали очень приличные размеры).
Дня два после этого мальчонка что-то напряжённо обдумывал, а потом смущённо задал первый вопрос интимного характера. Очень внимательно выслушав ответ, тут же задал второй, ну а потом они (все эти «почему?», «как?» и «куда?») посыпались без остановки, поэтому, естественно, в разговорах мы вскоре прочно съехали на «баб». Поначалу робко, потом смелее и смелее мой юный друг расспрашивал и смаковал подробности сочинённых мною тут же историй о подвигах на интимном фронте. Не замечая времени, я фантазировал (на самом деле сексуальный опыт у меня имелся, но, мягко говоря, небогатый) и расписывал в красках свои «деяния», распаляя Юрку (его так звали) и распаляясь сам.
Юрок был спортивным пацаном с плоским и уже твёрдым животом, с высокой, без особой рельефности пока, грудью и сильными, гладкими ногами заядлого футболиста. Свежий и упругий мальчонка, любопытный и наивный. Он верил всему, что я выдумывал, заливаясь смущённо-возбуждённым ярким румянцем. И небольшой стручок его вовсю торчал под узкими белыми плавками на деревенском пляже. Что и говорить, моя дрына тоже сочилась без устали.
Немного стесняясь стоящих орудий, мы вскоре забывали о них и, увлечённые историями, выставляли напоказ изнывающие богатства. Дошло до того, что, не желая прерывать содержательных бесед, мы даже ночевать шли ко мне в сарайчик, одиноко стоящий в огороде. И там продолжали смаковать скабрезные подробности до глубокой ночи.

В одну из таких ночей мы дошли до ручки в своём возбуждении. И меня, и пацанёнка колотило, в голове и яйцах звенело от нерастраченной силы. Мы сидели на кровати, в одних трусах, основательно намокших и топорщившихся на ноющих от вожделения членах. В паузе, смотря на дрожащего от желания в тёплом июльском воздухе слушателя, похожего на ангелочка в неровном свете свечи, я пожаловался:
— Стравить что ли? Не могу, аж яйца болят.
— Как это? — он даже рот открыл от удивления.
— Ну, подрочить, — пояснил старший товарищ.
— Вместе, что ли? — Юрка засмущался и неуверенно как-то повёл плечами.
— А чего ты колдобишься? Как будто никогда не пробовал? — усмехнулся я.
— Ну, пробовал… Так то в одиночку. И нехорошо это! — нашёл выход он.
— Это почему же? — удивился я. — Все дрочат.
— Все? — задохнулся собеседник.
— Естессно, — снисходительно протянул рассказчик и рывком стянул с себя трусы.
— Вот это да!!! — только и смог выдохнуть Юрик, восхищенно и с испугом глядя на мой семнадцатисантиметровый инструмент с багровым набалдашником.
Я ждал. Наконец, паренёк оторвался от созерцания и, откашлявшись, прошептал:
— А у меня совсем маленький.
— Вырастет, не боись, — утешил я его. — Снимай трусы-то.
Мальчонка помялся немного и нерешительно освободился от исподнего. Его небольшой стручок гордо вскинул аккуратную головку на просторе.
— Вот, — Юрка даже плечами пожал: мол, что выросло, то выросло, не обессудьте.
Некоторое время мы привыкали к новой для нас картине, а потом я решительно взял своего долдона в кулак и несколькими рывками прогнал по нему кожу, всем существом впитывая рванувшуюся из паха ватную истому. Юрок последовал примеру, ухватив хозяйство бережно и деликатно.
— Давай друг другу, — прохрипел я и по-хозяйски завладел его клиночком.
Робкой рукой с ледяными от волнения пальцами паренёк обхватил мой столб и начал священнодействовать. Мы моментально покрылись испариной, в голове зазвенело, слюна внезапно стала тягучей и клейкой, воздуха не хватало. Но работа шла, сначала неумело, а потом рьяно, всё ускоряясь. Наконец, он затрясся и, всхлипнув, пустил струю. Через некоторое время и я разразился могучим потоком липкого сока, который звучно плюхался на разгорячённое тело мальца, испуганно шарахнувшегося в сторону. Но ладонь задохнувшегося от так долго ожидаемой разрядки напарника властно сжала его руку на извергающемся Везувии, не давая отпустить член и заставляя продолжать ласки.
Когда всё кончилось, мы расцепились и попытались отдышаться. Навалилась потрясающая расслабуха, хотелось распластаться на скомканной простыне и затаиться.
Я рухнул навзничь поверх одеяла рядом с приходящим в себя мальчишкой и смачно потянулся:
— Классно!
Юрка немного брезгливо обтирался подвернувшейся тряпкой, искоса поглядывая на мой не опавший до конца орган.
Было непонятно, что он испытывал, потому что с его стороны слышалось только сопение, а лицо скрывала тень. И тут при виде сочного крепкого мальчишеского тела мне захотелось продолжения, что подтвердилось сразу же и однозначно: член прыжком вернулся в вертикальное положение.
— Юрк, — проворковал я, поглаживая его бедро, — а может попробуем в зад?
Тот аж задохнулся от возмущения (пацан был с «понятием»):
— Ты чё, $бнулся? Чё я тебе, девчонка, что ли?
— Да брось ты, никто ж не узнает. Сначала я тебя, а потом ты.
Уговаривая его подобным образом, я завалил парнишку на спину, придавил своим телом и начал ощупывать. Бог мой, что тут началось! Он зашипел, забился бешено, затвердел полешком, раскрылился сплошными углами локтей и коленей. Я продолжал агитировать неподдающегося, мимолетно целуя плечо, пахнущее солнцем, и массируя его кочерыжку (против чего, кстати, возражений не прослушивалось). Наконец, он расслабился, засопел возбуждённо, а потом шепнул, задыхаясь:
— Ладно. Только сначала я.
Мы немного поизображали страстные поцелуи, основательно измуслякавшись, потом я встал на локти и колени, прогнулся и почти сразу почувствовал короткий тычок, завершившийся погружением.
«Лихо!» — усмешкой пронеслось в голове.
Особых ощущений не было ввиду малых размеров снующего во мне таранчика. А Юрка, похоже, ловил кайф, потому что пыхтел, с судорожными всхлипами ловил воздух пересохшим ртом и постанывал. Кончил он скоро, больно вцепившись в предоставленный ему зад.
Терпеливо переждав оргазмоловление партнёра, я молча встал, загнул пацана и попытался в него войти. Сначала не получилось, потому что он кряхтел и елозил подо мной от страха быть покалеченным «такой дубиной». Я устал тактичничать и, пристроив головку члена потщательней, одним ударом вогнал инструмент. Юрок заверещал, как кролик на жертвенном камне. Я попытался удержать его маленькую попку на своём дротике, и некоторое время мне это удавалось, несмотря на бешенное стремление пацана освободиться. Он почти рыдал от боли и упрашивал перестать. Но деспот в моём лице, глухой к уговорам, всё же сумел сладко пройтись разок-другой в тугой мякоти желанного ущелья. Но, увы. Мальчишка вырвался, гаркнул, шмыгая носом, «дурак!» и вылетел из сарая, на ходу натягивая трусы.

Ночевал он дома. Пришлось мне опять взяться за «гуж», чтобы опростать себя. С трудом, ближе к рассвету, я закемарил и всю ночь во сне метелил сбежавшего искусителя и в хвост, и в гриву.
Разбудил меня далеко за полдень усмешливый голос:
— Ну, ты даёшь! Уже вечер скоро! Хватит дрыхнуть, айда на пруд!
Юрша стоял рядом с кроватью, растянув губы в улыбке и осторожно оглядывал бугорище на одеяле, сотворённый моим торчащим отростком. Посмотрев с минуту на мальчишку, свежего, стройного, в одних просторных шортах, нетерпеливо перебирающего сильными, пацаньими ногами, я схватил его, перекинул через себя, подмял и рванул трусы.
Не обращая внимания на яростное сопротивление свернувшегося в пружину загорелого тела, на крики и мольбы. Боролись мы долго, по звериному, нешутейно.
Совсем потеряв голову, я очнулся только от Юркиного надрывного, отчаянного вопля сквозь слёзы, когда ворвался в него на всю длину, разломив закаменевшие враз ноги. Он бился в моих руках раненной пичугой, трепыхаясь на проткнувшем его вертеле. Скулил, плакал навзрыд, выл, как загнанный в ловушку зверёк. А я, дорвавшись до «сладкой» плоти, судорожно загонял долото в извивающееся подо мной тело. Рычал, сжимал Юркины плечи, кусал соски и сильно ударял вглубь его нутра, распяливая девственную дырочку. Всхлипывая в унисон с мальчишкой, гнался за щекочущим промежность шквалом, парализующим ноги и ударяющим по мозгам.
Кончил я быстро. Пронзительно, с причудливыми конвульсиями. С салютом под черепушкой и дрожью в скрюченных пальцах, цепляющихся за твёрдые парнишкины бёдра.
Не вынимая члена, лёг на плачущего сотоварища, слизывая его слезы и нежно гладя. Горько скривившись, он отвернул лицо, продолжая сотрясаться в рыданиях. Меня, суку, и это не остановило. Разведя его колени, я опять начал мерные толчки в жаркое логово растерзанного тоннеля, накатывая всем телом, вдавливая, вминая мальца в постель. Он только стонал в ответ.
Прервавшись, я развернул его, навалился сверху и, втопив клинок между упругих по-мальчишечьи ягодиц, продолжил сладостные удары.
Сколько это длилось — не скажу. А когда, охнув, я излился и откатился от своей жертвы, он молча, играя желваками, встал, натянул, морщась, шорты и ушёл, хрипло кинув на прощанье:
— Гнида!
Больше я его не видел, хотя пытался встретить в опустевшей враз деревеньке. В город вернулся, наверное…
Этот эпизод, подчиняясь жестокому правилу юности быстро забывать плохое о себе любимом, довольно торопливо затерялся в закоулках памяти и вернулся ко мне только теперь, когда я, избитый, валялся в больнице. Клял я собственную натуру за это самыми страшными словами, грыз и грыз покладистую совесть долгими ночами без сна. А днём бестолково пялился на стену и опять ковырялся в саднивших мыслях, не давая себе покоя.
Лишь к концу срока лечения, внезапно вспомнив, что меня ждало в части по возвращению, я натужно воспрянул, начал жрать всё подряд и делать изматывающую зарядку. Зато прибыл «домой» почти готовым к бою. Практически восстановившимся. Найдя, собственно, то же самое, что оставлял, и о чём совершенно не жалел в больнице, боясь потерять: тычки, придирки, унижения.
Атмосфера, царящая там, вносила свои коррективы в моё поведение. Постоянно я находился настороже, даже во сне от малейшего шороха вскакивал и автоматически ставил блоки, а потом уже оценивал обстановку. При этом, понимая, что надеятся надо только на себя, всегда, когда был здоров, при любом удобном случае, тягал железки, не давая передышки настрадавшемуся телу. Сидючи на связи, до одури сжимал эспандер (резиновое кольцо), доставшийся мне уж и не помню как. Когда отнимали его, тискал, что попадётся. И жрал всё, что подавали, какая бы гадость не бросалась в тарелки — нужно было сохранять силы.
Постепенно я матерел. А ближе к концу первого года, ополаскиваясь как-то ночью в умывалке под холодной водой (всегда был чистюлей), случайно бросил взгляд в зеркало, остановился, присмотрелся и, в принципе, мне понравилось то, что там отразилось. Среднего роста, худощавый, поджарый парень. Ни грамма жира. Хищное, сухое, мускулистое тело. Каменные крутые плечи, выпуклая грудь, чёткий пресс. Объёмные в предплечьях руки, узкая талия, сильные длинные бёдра. Гладкие и тренированные. Ёжик волос, сжатые в скупую линию губы, настороженно оценивающий, хмурый взгляд исподлобья. Стройный молодой волк (повторюсь), готовый к прыжку, чтобы загрызть.
Я лежу. Где — непонятно. Мне спокойно. Хорошо. По мышцам вяло течёт предощущение ласкового и пушистого… Я плыву по чутким волнам тумана, покачиваясь и растворяясь в белесых капельках, изредка искрящихся таинственными сполохами…
Постепенно туман густеет. Сполохи начинают тяжелеть и еле уловимо потрескивают искорками непонятной зарождающейся тревоги.
Шёпот. Я не слышу его — чувствую. Он далеко и во мне. Он прикасается к невесомому телу, вызывая беспокойство. Туман совсем серый и плотный. Душно… Искры, недавно радующие радужными переливами, едва заметны. Зато становятся более ощутимыми. Вместе с серыми нитями мутной густоты вокруг они пробегают по обнаженной коже, поскрипывая лёгкими поцелуями, спокойно мерцают затухающими бликами и гаснут во мне. Пощипывают соски, усмехаясь.
Мои нервы просыпаются. На поверхности распластанного тела зарождается щекочущая чувствительность, пьющая незаметно холодеющее беспокойство тумана. Что-то тревожит. Где оно? В мозгах, откуда тихо растекается неторопливой стремительностью.
Сладкая тревога. Сковывающая и возбуждающая. Соски, под невидимыми прикосновениями твердеют и посылают импульсы нетерпения…
Я практически не разговаривал с окружающими, односложно отвечая, только когда ко мне обращались. Получалось так, что ответы мои были всегда по делу и весьма разумны. Тем более, что в силу своего возраста и природной любознательности знал я гораздо больше большинства окружающих. По-прежнему я был готов в любой момент отразить чью-то атаку, теперь уже более квалифицированно и чувствительно. И постепенно, из-за моей сдержанной дельности, или из-за бешенной, безумной какой-то, сопротивляемости, а может быть и оттого, что я прослужил уже гораздо больше полугода, меня оставили в покое. То есть, естественно, старшие так же повелевали, но без особых издёвок, типа табуреток и телефонов, беспричинных придирок и показательных наказаний.
Я стал одиночкой, смурным и молчаливым. Со мной робели в общении, даже старики старались не задевать, хотя тщательно это скрывали. По идее, любой дед мог отдать мне приказ произвольного содержания, а я обязан был его с охотой исполнить. Собственно, приказы мною исполнялись, конечно же, правда только, может быть, без демонстрации энтузиазма. Те повеления, которые не унижали особенно. А на самые вычурные я только хмуро вскидывал взгляд и готовился к обороне.
И, наконец, пришёл тот день, когда я почувствовал — меня уважают (даже не любя), ко мне прислушиваются, относятся с оглядкой и настороженностью, потому как не знают, чего ожидать. В том числе и многочисленные командиры, оценив мои умелость и скрупулезность в делах, доверяли многое, не перепроверяя, зная, что могут положиться на рядового Кострова. Они с большей охотой, чем сержантов, всё чаще и чаще ставили меня старшим среди одногодок на какой-то работе. К этому сослуживцы со временем стали относиться нормально, подчиняясь, иногда с показным ворчанием и недовольством, но подчиняясь. Молодёжь и однопризывцы просто приняли меня в новом качестве, как данность, а деды держали наблюдательный нейтралитет, меняя издевательски снисходительную небрежность в интонациях на осторожную сдержанность.
Кстати, первый год я был так замордован, что практически не участвовал в той, единственно возможной, разновидности сексуальных игрищ, которой отдавались все повально. То есть, почти не дрочил. Не оставалось сил. Да и желание посещало нечасто, потому как постоянно что-нибудь болело и ныло. Но мои соплеменники активно (другого выхода-то не было) истязали себя двуручно. Простыни пестрели характерными пятнами, а поутру стены туалета истекали тягучей влагой, истраченной напрасно. И везде стоял стойкий недвусмысленный запах.
У нас даже случаи мужеложества случались. Двое парнишек из моего призыва не вынесли издевательств и, вконец опустившись, стали добычей всякого желающего. В основном, насильниками случались азиаты. Но иногда, по пьяной лавочке, их заваливали и свои, «росичи». Ночами нередко можно было услышать их стоны, кряхтенье под скрип кровати и захлебывающиеся чавкания. Жалко было пацанов до одури.
Однажды и меня хотели заставить публично изображать половой акт с одним из этих бедолаг на потеху разомлевшей от выпитого спирта (часть была связистская, этого добра хватало даже после офицерства) толпе старослужащих, но я упёрся и по обыкновению был бит. Мальчишки-сержанты возжелали было меня после этого, раз имело место неподчинение изыскам их развитого воображения, но я, изловчившись, намертво вцепился в горло одного из них. И сжимал его под градом ударов так, что меня еле отцепили, а того — еле откачали. После этого их сексуальные фантазии в отношении меня поутихли.
Так мы, молодёжь, прожили этот дивный период в компании голодных и одуревших от нереализованных желаний самцов-старослужащих, дрочивших чаще, чем мочившихся.
Часть третья

Среди истязавших меня однополчан присутствовал некто сержант Завадский. Вернее, он только наблюдал, в основном, за процессом становления молодого солдата, сам не вмешивался (хотя и не делал попыток остановить или смягчить «воспитание»). Даже больше — держался ровно и снисходительно, насколько это было возможным. Например, он не пинал меня, а лишь покрикивал. Похоже, признавал за мной некоторую образованность, к чему, по его глубокому убеждению, он и сам был причастен (то есть видел во мне, как бы, одного поля ягоду, почти равного ему). Или поручал стирать не все х/б, а только, например, штаны, отдавая куртку другому. При этом интеллигентно (согласно собственных представлений об интеллигентности) разговаривал о жизни, о книгах и женщинах, придерживаясь хоть и покровительного, но не оскорбляющего тона. С известной скидкой этот тон можно было назвать вполне дружелюбным.
Постепенно я привык относиться к нему не насмешливо, явно видя его потуги на многознаемость и всестороннюю образованность, а спокойно, без напряга, получая даже небольшое удовольствие от неторопливых монологов. К слову, там, в армии, я научился ценить малые радости и любить жизнь за самые незначительные её проявления, такие как чириканье воробья или солнечный с утра день, лёгкий прозрачный морозец или первые клейкие листочки на берёзах… Но вернёмся к Завадскому.
Он вообще был колоритной и любопытной личностью. Среднего роста еврей (кликали его, кстати, Лев) с изумительной фигурой, которую я и не разглядел поначалу, так как ему не удавалось выигрышно носить нашу уродливую форму. Только потом, в бане бросились в глаза стройные, отличной лепки, слегка волосатые, тонкие ноги, точеный торс, натренированные многолетними занятиями плаванием плечи и грудь, плоский живот, расчерченный приятными глазу прямоугольниками, задница, налитая, как спелое яблоко.
Всё вместе это смотрелось очень неплохо. (Гораздо позже, как-то по телеку случайно посмотрел программу про неизвестную мне американскую модель Маркуса то ли Шенкенберга, то ли Шоненберга и поразился сходству с сержантом.) Крепкий, гибкий, грациозный, обтекаемый парень, начавший уже наполняться матерой, но сохраняющей изящество, округлостью молодого мужика в своих формах. К тому же ещё и с очень красивым смуглым лицом, которое не портил чуть великоватый нос с горбинкой. Большие карие, чуть раскосые очи, исключительно длинные и густые ресницы, чувственный рисунок вишнёвых губ, постоянно сохраняющих насмешливо капризный изгиб (от осознания собственного превосходства над серой массой), ровная кожа со светящимся изнутри деликатным румянцем, острый подбородок с ямочкой, выбритый до синевы — это была картинка, а не солдат СА.
По его рассказам выходило, что женщины вешались на крепкую еврейскую шею гроздьями. В принципе, в этом не возникало сомнений, глядя на броскую внешность Лёвы, познавшего в сексе всё, или почти всё (он небрежно упомянул это), и слегка пресытившегося его традиционными формами. Хотелось чего-то нового, перчёного.
Видимо, чрезмерное внимание дам, его ранняя взрослая жизнь, которую он начал после 8 класса рубщиком мяса в гастрономе, левые деньги, калейдоскоп ресторанов и разных тел в постели утомили красавца и придали его манере поведения оттенок аристократической усталости и непреходящей насмешливости. Плюс ко всему Завадский считал себя человеком образованным, знающим и интеллигентным, что, увы, не совсем соответствовало действительности (самому-то до подобного было далековато, просто вырос в интеллигентной семье, впитав её атмосферу), поэтому иногда он бывал немного смешон. Общался с сослуживцами крайне выборочно, только с теми, кто, по его мнению, был того достоин по внутренним качествам и уровню эрудированности. Во мне он это углядел, в результате чего я приобщился к «благодати». В целом Завадский держался независимо и с достоинством (насколько в армии возможно подобное), был красив, коммуникабелен, не лишен интересности, умел говорить и слушать.
И ещё об одном человеке стоит упомянуть. Олег Перов («Николаич»), одногодок Завадского, водитель комбатовоза. Разбитной парень, балагур и весельчак, готовый рассмеяться по любому поводу. Чуть выше среднего роста, крепко сбитый. Русые волосы, серые глаза, которые могли и лучиться озорством, и грозно сверкать в злобном прищуре, когда его задевали. Простое симпатичное лицо, слегка угловатое, с ямочкой на подбородке, широкие плечи и чуть кривоватые ноги. Фигура правильная, без особой рельефности, но дышащая силой. Гладкое, практически без волос, бледное тело, за которым Олег ближе к дембелю тщательно ухаживал, как деду и положено, накачивая его штангой. Оно, это тело, смотрелось не совсем худощавым, но на деле твердело переплетениями мышц, упрятанных под толстой кожей. Ходил Перов, чуть вытянув вперёд голову, чтобы «игрушечная» шапка удерживалась на затылке, и смешно раскачиваясь из стороны в сторону, подобно морскому волку.
Этот парень, как и Лёва, тоже держал себя независимо и с подчёркнутым достоинством, но выглядело это совсем по-другому. Он был гораздо проще, открытее и добродушнее Завадского, а его насмешливость отличалась отсутствием заносчивой издёвки. Хотя подколоть и он мог при желании. А уж если его доставали, Олег мгновенно терял весёлость, становясь настороженно неторопливым, как большая кошка перед атакой. И кулаки водителя могли сокрушить любого.
Кстати, он, поприглядывавшись с месяцок к моим попыткам сохранить некое подобие самоуважения и отразить издевательства, стал приходить на подмогу, пытаясь увещевать разошедшихся дебилов и стараясь остановить баталии, когда они заходили слишком далеко. К несчастью, Перов частенько отсутствовал, мотаясь с комбатом по неизвестным адресам, и те случаи, которые заканчивались больницей для меня, происходили, в основном, без него. Не то, чтобы Николаич наседкой опекал молодого страдальца и кидался грудью на амбразуры, в самое пекло драки, но порой оказывался рядом удивительно вовремя. За что как-то словил в челюсть от одного из разъярённых «наставников молодежи». Дивное после этого развернулось побоище, любо-дорого вспомнить. Еле Олежку остановили.
Нередко он, прислонившись к стене и покуривая, скупыми фразами успокаивал меня, призывая держаться, просто отвлекал мужским разговором, когда, хлюпая разбитым носом после полученных нравоучений, я приводил себя в порядок. И огорчался, встречая недоверчивое и сумрачное молчание в ответ.
И ещё я заметил, что, когда дикари, как-то раз, группой трахали в сушилке одного из тех двоих (случилось и такое), он, стараясь не показывать виду, очень жадно наблюдал за процессом, сам в нём не участвуя. (За несчастного мальчишку не вступился, считая, что они, те парни из группы «семяприёмников», виноваты сами — «не мужики» по природе и не хотят ими быть.) А незаметно глазея на то, как трое пьяных в стельку «стариканов» вручную обильно кончали на лицо помятого и брошенного на пол пацана, сам или кончил, или был весьма близок к этому. По крайней мере, видок у него случился ещё тот: красный, распаренный, судорожно облизывающий губы, руки тряслись, а в штанах бугрилось внушающее уважение размерами «нечто». Правда, по-моему, никто, кроме меня, этого не заметил. Я просто нёс в этот момент ночное дежурство и оказался рядом.
Очень странно Олег тогда посмотрел на меня. Очень странно…
* * *
Так, «с шутками — прибаутками», мы и жили, пока не начались события, о которых мне захотелось поведать.
Наличествовала у нас в части отдалённая «точка», расположенная далеко в тайге. В принципе, если мерить расстояние мерками Сибири, то заимка, возможно, находилась «почти рядом», однако добирались туда либо на вертолётах с помощью ближайших к нам летунов, либо на вездеходе в течении практически целого дня. В лесу одиноко стояла избёнка о двух комнатах, нашпигованная аппаратурой слежения и связи, рядом сарай и туалет, который, в конце концов соединили с домом дощатым коридором, чтобы не рыть постоянно тоннелей: снегу было полно. Умельцы от безделья и баньку соорудили в пристрое.
Там, на этой точке, постоянно находилась вахта из двух-трёх вооруженных солдат — связистов под командованием офицера. Вся сосланная братия исправно несла дежурство при аппаратуре (не скажу для чего — надо!!!) примерно месяц — полтора, а затем заменялась на следующую команду. Хавку подвозили периодически с оказией (летуны выручали) или целенаправленно, если не подворачивалось таковой, причём в очень неплохой номенклатуре: сгущёнка, тушёнка, крупы, консервы, полуфабрикаты, обязательно лук и картошка, чтобы зубы не повыпадали.
Так что в обстановке, ослабленной отдалённостью начальства, там жилось вовсе неплохо: отжирались и успокаивались. Летом было вообще классно: тепло, тихо, солнышко, птички, мозги никто сексуально не треплет, а вот зима немного проигрывала, потому что приходилось постоянно топить и копать. Вернее, прокапывать. Снег же. Избушку иной раз под крышу заваливало. А так ничего, очень даже ничего.
Вот в этот райский уголок с началом зимы я и отправился. С Завадским. Но не всё выходило просто. Дело в том, что наша вахта получалась с нарушением всех инструкций, ибо пихнули нас туда вдвоём. И на неопределённо долгий срок. Потому как обстоятельства сложились следующим образом: народ в части (слава богу, не весь) скосила какая-то брюшная эпидемия. Это раз. Ожидались очень крупные учения, в которых должно было быть задействовано максимальное количество личного состава. Это два. Хозяйство дома надо обслуживать, в том числе готовить к предстоящему испытанию. Это три. А людей оставалось едва-едва.
Так что, приняв во внимание умелость, дельность, спокойную уверенность и обстоятельность рядового Кострова, плюс к этому опыт сержанта, тоже не раздолбая, и, что было очень важным, наше с ним кажущееся расположение друг к другу (Лёва по моему адресу не испытывал педагогического надрыва, а мне, вроде бы, не за что было ему мстить: он не глумился над молодым), а, может, ещё по какой причине, отцы-командиры нашли наш тандем оптимальным. И со спокойной душой закатали на заимку.
Я оказался там впервые, а Лёва, побывав уже несколько раз, чувствовал себя единовластным хозяином. Впрочем, даже если бы он тоже был пионером, всё равно повелительно — распорядительные оклики: «Костров — туда, Костров — сюда, Костёр — сделай то, Костер — сделай это!» звучали бы с той же настойчивостью и периодичностью. Ведь он — сержант, старый сержант, и почти дембель. А я — молодой, пусть не очень зелёный, но других-то не имелось. Вот и летал электрическим веником, как по сроку службы было положено.

Сначала Завадский просто бездельничал, организовывая младший призыв, меня то есть. Не торопясь просыпался, не торопясь принимал пищу, мною приготовленную и поданную, проверял записи в аппаратном журнале, и, маясь от скуки, говорил, не переставая. В основном, о жизни своей. Я молча слушал, с философическим спокойствием выполнял распоряжения, отвечая : «Есть, товарищ сержант» (правда, скепсис, звучащий в бравой фразе, почти всегда заставлял «начальника» досадливо морщиться), так же молча укладывался спать, чтобы просыпаться по несколько раз за ночь в холодном поту с ноющим от напряжения членом (сон донимал).
Наконец, «старшому» это надоело, да и время шло, а когда днём и ночью постоянно тусуешься вдвоём, то как-то забывается необходимость соблюдения этикета. Главное, не перед кем это делать. И Лёва стал потихоньку включаться в работу, сбиваться на более товарищеское, равное обращение, а как-то вдруг спросил:
— Слушай, Костров, как тебя зовут?
Это было весьма неожиданно, потому что уже несколько долгих месяцев подобная ерунда никого не интересовала. Я криво усмехнулся и со своим, ставшим привычным, отрешённым отчуждением бросил:
— Сергей. А Вам, товарищ сержант, зачем? Будете разговаривать по-человечески?
Его аж передёрнуло, но никаких резкостей или возмущений не последовало. Я мысленно пожал плечами и вышел на очередную работу.
Туман совсем серый и плотный. Душно… Зарницы утратили свою неторопливость, закручиваясь в нереальную и неуловимую спираль. Давит предощущение…
Нервы просыпаются. Что-то тревожит…
Тревога сладка. Сковывающая и возбуждающая. Соски, под невидимыми прикосновениями твердеют и посылают импульсы нетерпения. Они начинают приятно ныть, отзываясь в насторожившемся паху. По телу нарастает рябь конвульсий, ещё неглубоких, поверхностных, но ранящих и выгибающих страстной дугой в пелене истомы.
Я не понимаю. Я задыхаюсь под наваливающимся вожделением, требовательным, ускользающим, беспокоящим.
Шёпот ехидно щекочет промежность. Булькает неразборчивой тревогой…
Пальцы судорожно сгребают пустоту, наполненную туманом с хороводами искр, превратившимися в сплошную череду огня. Между вздутыми сосками пробежали первые робкие нити пугающего желания. Одна, другая, третья… Нарастая, это переплетение шибануло электрической дугой ослепительно острого «Хочу!». В груди уже больно…
Дни тянулись нудной чередой. Мы тащили службу, о чём ежевечерне докладали на «большую землю», справлялись с мелкой работой, со снегом, начавшим потихоньку засыпать наше логово, топили баню и регулярно исхлыстывали друг друга запасёнными за лето вениками.
И слегка, по чуть-чуть, я начал оттаивать. Завадский всё приставал:
— Чего, Серый, молчишь постоянно? Расскажи что-нибудь, не то свихнёмся здесь.
И как-то я не выдержал и выплеснул ему в ошарашенное лицо накопленную злость. А в конце спросил, с какой это стати, он думает, я должен быть улыбчив и доверять ему, например, рассказывая сокровенности? Лёва ответил, я тоже, и мы влипли в долгую дискуссию на тему уложений родной и непобедимой армии.
Со временем наши отношения явно изменились в сторону оттепели, но сержант по-прежнему считал, и это было заметно, что я должен. В данном случае ему, потому как он уже отпахал, а у меня впереди «ого-го» ещё сколько. Так что, обращаясь ко мне почти приятельски, продолжал требовать беспрекословного, ну почти беспрекословного, подчинения.
Прошло три недели. Мы отоспались, отъелись и заскучали, поэтому в отдохнувших организмах молодых самцов началось естественное брожение. Частенько при пробуждении я мог наблюдать, вырвавшийся в переднюю прореху кальсон Завадского, его весьма толстый, темнокожий, похожий на короткую дубинку, инструмент. Нисколько не смущаясь, Лёва, тараща спросонья незрячие глаза, гордо нёс его перед собой по направлению к туалету.
Немалая дубинка рядового тоже радостно выглядывала с утра сквозь хитроумное бельё наружу, но некоторая неловкость не давала мне спокойно махать ею перед лицом начальника, который, углядев смущение молодого, снисходительно над этим посмеялся, убеждая меня в том, что смущаться надо не стояния, а нестояния (пардоньте за каламбур).
Увидев гордо вознесённый детоделательный аппарат, который у меня «и статен, и красив», он довольно внимательно его оглядел, высказав восхищение вышеозначенной статьёй.
Разговоры теперь сержант вёл исключительно о дамах, смакуя позы, способы, возможности и, главным образом, невозможности. По ночам он так долго ворочался, вздыхал и елозил, что, привыкнув спать очень чутко в условиях экстремально казарменных, я долго не мог провалиться в сон и поэтому хорошо слышал, как «Лёвчик» красивой рукою истово вваривал на струнах собственного инструмента. А если в этот момент я бывал обращён лицом в сторону соседской кровати, то мог видеть в призрачном свете датчиков и шкал аппаратуры, не выключавшейся никогда, смугло отсвечивающее, покрытое испариной, великолепное тренированное тело, изгибающееся в ритме пассажей, которые Лёва в этот момент исполнял. При этом сержант совершенно не старался сдержать себя, полагая, видимо, что его подельщик почивает, либо просто не вспоминая о соседе за ненадобностью (чего, собственно, о нем беспокоиться?), поэтому кряхтел и постанывал, как взаправдашный. Меня подобные звуки тоже не оставляли равнодушным, наслаиваясь на долгое предшествующее воздержание, по каковой причине рядовой Костров потихоньку присоединялся к старшему по званию, тишком, под одеялом.
Однажды мои игрища были прерваны возгласом:
— Костёр, батюшки, я уж думал ты неживой, а оказывается ничто человеческое и тебе не чуждо!
Сам он вальяжно раскинулся поверх одеяла (мы топили от души, и в помещении стояла тропическая жара), разбросав чернеющие волосом стройные бёдра, и медленно массировал торчащий клинок. Второй рукой Завадский елозил в собственной промежности. Мне не было хорошо видно где именно, но, кажется, в анусе. Возможно, я ошибался.
Меня окрик вторгнул в оторопь, заставив залиться краской в полутьме и затаиться под покрывалом, но Лёва, ободрительно хихикнув, предложил:
— Брось, Серёга, не тушуйся, это ж естественно. Давай вместе!
Я не совсем разделял его представления о естественности предлагаемого варианта, но раз уж всё равно застукали…
Моё одеяло отлетело прочь, явив на свет божий сухощавую, сведённую подступающим оргазмом фигуру. Жадно глядя друг на друга, мы дружно кончили в пространство, разделяющее наши лежаки. Наличие визави и некоторая необычность ситуации обострили кончину, которая ознаменовалась хрипло — торжественным, звучным салютом. В избёнке, затерянной в бескрайних просторах тайги, плачуще стонали два мужика, спускающие, глядя друг на друга. Забавно…
Часть четвёртая
На следующий день упоминаний о событиях предшествующей ночи не последовало, но Завадский упорно вёл разговор о многообразии сексуальных отношений и о приятности последних в практически любой их вариации. Я лишь хмыкал в ответ.
Но как только мы легли, он спокойно предложил подрочить опять вместе. Мне что-то не захотелось, ибо была в этом какая-то нескладуха. Лёва, огорченный отказом, засопел сердито, но настаивать не стал, и излился в одиночку, не скрываясь. Сон не шёл. Мы ворочались, взбудораженные неизвестно чем. Наконец, сержант попросил, раз уж не спали, сделать ему массаж.
Ещё в школе я научился этому искусству. Моему отцу он был необходим, а массажист стоил дорого. За долгие годы ежевечерние процедуры довели меня до вершин мастерства, и, вкусив совершенно случайно сладости этого действа в моём исполнении, один из дедов (он попросил размять забившиеся мышцы, а я, дурак, показал ему, на что способен) восхотел злоупотребить этим, на что я отреагировал адекватно — не стал делать, и всё тут. Тем более, что просьба звучала так:
— Эй, дух, иди-ка заебошь мне массажик. Чтой-то я расслабиться хочу!
Как бы не хрен, противный дух из дурного принципа не заебошивал. Пришлось дедам релаксировать самостоятельно, массажируя морду противного духа, правда без соблюдения правил. Но слух о том, что я классно расслабляю, когда захочу, долго гулял по части. Дошёл, видимо, и до Завадского, который сам, кстати, много лет проведя в спорте, делал массаж изумительно.
Поскольку просьба звучала именно как просьба, а мне было не трудно, я встал и, как был голый (спали мы теперь без одежды), так и пошёл к Лёве. Спокойно перевернул его на живот, совершенно без всяких помыслов уселся ему на ноги и начал процесс.
Я делал дело, я пришёл к нему, чтобы работать, а так как и мысли не допускал о вполне определённой части в пресловутом «широком» спектре интимных отношений, о котором Завадский талдычил весь день, то даже не придал значения тому, что голым уселся на голого же парня, касаясь его свободно висящим членом, когда массажировал. И постольку поскольку не видел в этом подтекста, то и не обращал на это внимания, деловито разминая сержанта.
Он лежал молча, лишь сопел и покряхтывал. Но когда, без задней мысли, был перевернут мной на спину, представил пред мои очи лаково мерцающий багровой головкой полностью восставший агрегат, сочившийся соками.
Я обалдел. Сидел и тупо пялился на чудо природы, пульсирующее прямо перед носом. И сразу же увидел нашу обнаженность в другом свете, моментально вспомнив звучавшие в течение дня разговоры. От осознания того, что именно Лёва подумал обо мне, судя по расцветшим над плоским животом «стебельку», меня мгновенно скрутила лютая злоба. Я аж задохнулся. А он выжидал, наблюдая за реакцией, сощурившись в явном возбуждении.
Подобное не укладывалось в голове. Я, такой суровый, такой чисто мужской, и вдруг — нате вам. Предложения, конечно, не прозвучало, но и того, что сейчас слегка загибалось влево, увитое сплетением сосудов, было достаточно. Ах, сука!
Молча я слез с него и вернулся на своё ложе. По дороге выразительно сплюнув на пол. Отвернулся, накрывшись с головой, и затаился, стараясь унять клокотавшую внутри бурю. Хрен моржовый!!! Падаль старослужащая!!! Гнус поганый!!! Извращенец зло$бучий, если на то пошло!
Спустя несколько минут осторожно донеслось:
— Костёр, а чё ты вызверился-то?
Я молчал.

— Ну, встал у меня. И что это значит? Бабы ж не было хер знает сколько, а тут голое тело. И разминаешь ты классно. Вот я и расслабился. А так я ж ничего, — и через секунду — я ж тебе отсосать не предлагал.
В принципе, я уже и сам пенял на себя, потому как со стороны Лёвы криминала не наблюдалось, вроде бы. Может напрасно понервничал? Но последняя фраза опять взбаламутила. Я хмыкнул и буркнул с вызовом:
— Попробуй!
Завадский помолчал и предостерёг с ехидным металлом в голосе:
— Аккуратней, Серёженька.
На том и успокоились.
Душно… Я жду и боюсь. Тело рвёт холод безысходной похоти. Зависая в судороге тяжёлого вожделения, скручённый невесомостью беспокойства, жду…
Пальцы судорожно сгребают пустоту. Вокруг — утомляющий хоровод огней, которые бешенными смерчами рвут массу наблюдающего за моими мучениями тумана. В груди уже больно… Меня выламывает корчами панического страха, наполненного жгучим, непереносимым, разрывающим желанием. Хрип в лоскуты разносит глотку, испускающую жадный стон. Боль перетекает с груди в член. Дробя лобок и высушивая мошонку.
Шёпот заполняет всё вокруг, становясь почти слышимым. Пронзительным дыханием он пробегает по животу, втянувшемуся испуганно и просяще. Шёпот…
Туман хохочет, гулко ликуя свистопляской мёртвого огня и трескучих разрядов, которые впиваются в распухшую головку орудия и жалят. Кусают. Ранят трескучей дрожью.
Нечем дышать. Не остается сил сопротивляться страху и боли ускользающего и обрушивающегося обратно, чтобы давить и расплющивать, животного желания. Кажется, ещё немного и я не выдержу, разлечусь тысячами, жадно вопящими от ужаса, клочками…
0% 0 Голосов
Дата: 10/07/2011Тэги: Порно РассказыПросмотров: 577

  • НОВЫЕ РАССКАЗЫ

*Комментарий появится после одобрения модератором
    Добавление комментария



  • ПОПУЛЯРНОЕ ФОТО
  •  
  • Немного о сайте
  •